Архив
14 января 2015 в 9:48

Девочка и песни Константин Бороздин о детской тоске по прошлому

Одна моя знакомая девочка очень не любит засыпать, как и её папа, видимо, грань из реальности в другую реальность перед ней стоит, как преграда. Когда ей было месяцев 7-8, я её, обернув во фланелевую пелёнку, просто таскал туда-сюда по квартире и пел ей фронтовую песню «Эх, дороги». На втором заходе она, как правило, засыпала.

В полуторагодовалом её возрасте мне вновь представился случай её усыплять. Так вот, «Дороги…» ей были уже не в кайф. И тут я вспомнил, что меня мама усыпляла песней другой войны, гражданской, — «О Щорсе». Песню эту я до сих пор помню почти полностью, хотя прошло уже больше тридцати лет.

Ну и спел. Не помогло. Маленькое чудобушко забралось на меня, прильнуло к шее и противненько ныло, иногда переходя на дикий ор. Спасло то, что сейчас строжайше запрещено: я стал ей петь лихие матерные песни, но нараспев, как русские народные и другие хороводные песни. Минут через десять-тридцать моего благоматерного пения девчушка успокоилась. Времени было четыре утра.

Намедни — опять. Новогодне-рождественские праздники ребёнка избаловали, ей нет ещё и трёх, а спать ложится в час и то с ревом. Думаю, ладно, вспомним старое: лёг с ней, спел по старинке про дороги, не помогло, тогда я решил использовать тяжёлую артиллерию. «Тёмная ночь…» — услышав фальшивые ноты моего хрипловато-сиповатого голоса, она прижалась ко мне, обняла и вроде бы начала сопеть, время от времени открывая глаза. Потом была яркая вспышка «Катюши», тихонечко исполняемая мной. Вроде бы все… Затихла. Контратаки нет. Э, нет, опять глаза открылись, ноги задергались.

Реклама

Я дал залп из пары песен Игоря Растеряева (об одной из них в Р.S.), и-и-и на тихой атаке русской народной разведки «Ой, мороз-мороз» её сморило. Я, рыча тихонько танком, в такт последней мелодии, сполз с дивана на пол, отцепив от шеи её руку, и побрёл быстренько в ограду дома. Только успел затянуться в тридцатичетырёхградусной морозной мгле, как услышал послеполуночный женский крик: «Тебе что, папа зря песенки пел? Марш спать!».

Оказалось, это чудо притворялось, и как только я вышел за двери, дочь соскочила с дивана и спросила маму, то бишь мою супругу Катерину: «А куда папаська пошёл?».

P.S. Эта девочка родилась в День защитника Отечества, как и мой дед, правда, он уже ушёл в Валгаллу (надеюсь) ровно за два месяца до её рождения.

Причем здесь песня «дяди Васи Мохова» — «Ево-е»? Да дело в том, что, сколько б я её ни пел «под гитару», у дочи текут слезы, но она не ревёт, они просто катятся. Она под конец песни просто подходит и кладет руку на струны и говорит: «Папа, папа, не пой…».

Ой, да ево-е, ево-е, ево-е

Падал белый снег во степи в декабре,

Падал белый снег, догорала заря,

На коленях мамка качала меня,

На коленях мамка качала меня.

А под вечер месяц в окно заглянул,

На руках у мамки я крепко уснул,

Снилось, как у печки зажмурился кот

Реклама

И бабуня пряжу на прялке прядёт,

И бабуня пряжу на прялке прядёт.

Ой, да ево-е, ево-е, ево-е,

Распрягает батька коней во дворе,

Распрягает батька коней во дворе,

От мороза гривы у них в серебре,

От мороза гривы у них в серебре.

С той поры прошло сорок лет, сорок зим,

Сам уж я дорос до белёсых седин.

Ой, да ево-е, ево-е, ево-е,

Падал белый снег во степи в декабре.

Падал белый снег во степи в декабре.

Её слезы — что это? Тоска по будущему потерянному? Или по тому, что мы уже потеряли?

Константин Бороздин